Юрий Гуралюк (guralyuk) wrote,
Юрий Гуралюк
guralyuk

Categories:

Рецензия на мою книгу о голодоморе Андрея Череповецкого в "Свободной мысли": "Убить дракона"

Оказывается, пропустил чуть ли десяток рецензий и отзывов на свою книгу о голодоморе. Перепечатаю то есть с опозданием.

***

Андрей Череповецкий
Убить дракона
Свободная мысль. N12. 2008. (Москва)

Череповецкий Андрей Игоревич — политолог, публицист.
Ю. Шевцов. Новая идеология: голодомор. М., «Европа», 2009. 184 с. (Холокост)


E X L I B R I S

Еще год назад трактовка голода 1933 года была вопросом преимущественно внутриукраинской дискуссии. «Оранжевые» революционеры шаг за шагом настойчиво навязывали украинскому обществу свое мировоззрение, частью которого было понимание голода 1933 года как «геноцида голодомором», то есть как сознательного и последовательного истребления будто нелояльных (или недостаточно лояльных) Советской власти свободолюбивых украинцев.

Однако к настоящему времени ситуация коренным образом изменилась. «Оранжевая» концепция трагических явлений нашей общей истории получила признание в ряде стран, главным образом европейских. Правда, большинство из них не играет значимой роли в мировых процессах. Однако принятие 25 сентября 2008 года Конгрессом США акта о признании голода 1933 года голодомором, геноцидом украинского народа, видимо, станет поворотным событием в этом контексте. Тем более что почти одновременно с этим по-своему среагировала и Россия:

президент Дмитрий Медведев отказался
приехать в Киев на мероприятия, приуро-
ченные к 75-й годовщине этого события,
а в письме своему украинскому коллеге
Виктору Ющенко в жесткой форме рас-
критиковал официальную украинскую
трактовку так называемого голодомора.
Таким образом, тема голода 1933 года ста-
ла предметом не только межгосударствен-
ной дискуссии, но и назревающего межго-
сударственного конфликта.
Видимо, поэтому Глеб Павловский, вы-
ступивший главным редактором и авто-
ром предисловия рецензируемой книги,

являлся также инициатором появления и
самого ее текста, который предложил на-
писать белорусскому политологу Ю. Шев-
цову. Издатель, очевидно, пытался уйти от
обвинений в политизации темы. Следует
учесть очевидный факт: украино-россий-
ские идеологические споры, как правило,
отличаются эмоциональностью и, призна-
емся, подчас откровенной бессмысленно-
стью. Между тем в украино- белорусском
диалоге такого накала нет; их участники
гораздо внимательнее прислушиваются
друг к другу уже потому, что там отсут-
ствуют комплексы «имперского прошло-
го», «реваншизма» и т. п. Не случайно и сам
Ю. Шевцов в одном из интервью замечает:
«Книга написана скорее с позиций евро-
пейца, а не русского, например, человека,
и по максимуму я старался абстрагиро-
ваться от себя как белоруса. Я отталкива-
юсь скорее от европейских ценностей».
Стремление автора прежде всего к объ-
ективному изложению острой проблемы
подтверждает и выбор текстов, на которые
опирается Ю. Шевцов в своей работе. Сре-
ди них есть исследования как сторонни-
ков (Р. Конквеста, Д. Мейса, С. Кульчицкого
и др.), так и противников концепции «го-
лодомора-геноцида» (работы М. Таугера, а
также фундаментальное пятитомное из-
дание российских исследователей «Траге-
дия советской деревни: коллективизация
и раскулачивание» и др.). Следует также
отметить: автор книги —не историк, он —
политолог. В этом смысле книжка Ю. Шев-
цова, в общем-то, не совсем про Украину.
Отталкиваясь от проблемы оценки голода
1930-х годов, автор разбирает структуру
феномена восточноевропейского нацио-
нализма, возникшего в 1990-х годах на

постсоветском пространстве и в странах
бывшего соцлагеря.
В целом автор разделяет точку зрения,
согласно которой голод был следствием
однотипной реакции крестьянства на кол-
лективизацию. Пока новая система устоя-
лась, потребовалось оплаченное смертями
время. Региональные засухи или недоро-
ды совпали с периодом экономического
реформирования. Однако он замечает, что
все эти объяснения слишком очевидны и
потому слишком поверхностны (см. С. 27).
По его мнению, непосредственной причи-
ной голода 1932—1933 годов на Украине
стало скорее обострение «классовой борь-
бы» в советской деревне, спровоцирован-
ное началом политики коллективизации.
Смерть от голода пришла не в силу то-
тальной оккупации деревни властью и не
в силу всеобъемлющего природного бед-
ствия. Скорее она коренилась внутри само-
го крестьянского мира. Деревня могла от-
вергнуть коллективизацию и голод так, как
отторгла коммунистов в конце Граждан-
ской войны, и вынудить вернуться к нэпу.
Однако этого не произошло. Значит, она
в целом приняла политику власти, и исто-
рия коллективизации, сползания в голод и
выхода из него — это в первую очередь ис-
тория борьбы, развернувшейся внутри нее
самой (см. С. 41). Режим лагеря смерти в
большинстве случаев был установлен вовсе
не ГПУ, а местными активистами из числа
деревенских бедняков: именно они искали
щупами у своих же соседей и родственни-
ков продукты в амбарах, огородах, сараях.
В 1933 году СССР не имел количества
зерна, достаточного для того, чтобы про-
кормить страну и обеспечить масштаб-
ный экспорт. Дилемма состояла лишь в
том, какой конкретный характер примет
голод: будут ли голодать все, или только
крестьяне части регионов. И при выборе
этих обреченных на заклание регионов
власть, судя по всему, сознательно оста-
новилась именно на тех, где пассивное
сопротивление было наиболее заметным,
а процент госзаготовок — наиболее низ-
ким. Но это не свидетельствует о наличии
целенаправленной политики, нацеленной
на уничтожение украинцев. Исключитель-

но ситуативно — в ходе борьбы с возника-
ющей угрозой полного коллапса — власть
допускала голод в ряде регионов для со-
крушения пассивного сопротивления
крестьян.
Голод 1932—1933 годов стал ужасной
трагедией украинского народа. Закрепле-
ние памяти о нем как особой эпохе этни-
ческой истории украинцев морально оп-
равданно. При этом исторически неверно
полагать, будто голод был голодомором-
геноцидом, и не видеть, что в той ситуа-
ции основная часть Украины и украинс-
кого крестьянства поддержала Советскую
власть: украинцы из комбедов, колхозов,
органов власти всех уровней, пережив
голод, успешно отстроили новую систему
хозяйствования, основанную на колхоз-
ном производстве (см. С. 9—101).
Сама политика коллективизации и по-
ведение власти в ходе ее реализации под-
чинялись своей логике; и хотя последняя
имеет отдаленное отношение к морали,
внутренне она объяснима. Уже к концу
1920-х годов в деревне скопился взрыво-
опасный социальный материал. Политика
коллективизации только использовала его
в своих целях, придала социальному взры-
ву выгодное власти направление, основной
причиной которого послужила «проблема
середняка». Быстрый рост крестьянского
населения стимулировал парцеллизацию
хозяйств и падение производства товар-
ного хлеба. Нарастание количества и
глубины региональных бедствий к концу
1920-х годов, обострение отношений меж-
ду городом и деревней в виде зерновых за-
бастовок и тому подобных событий — все
это было симптомами кризиса, абсолютно
идентичного тому, что вызвал Октябрь-
скую революцию 1917 года.
Дальнейшее развитие и само сущест-
вование страны были напрямую связаны
с коренным переустройством сельского
хозяйства. Действия Советской власти по
созданию современной промышленно сти
(прежде всего тяжелой) и крупно товарно-
го механизированного сельскохозяйст-
вен ного производства имели целью по-
кончить с угрозой большого голода в
принципе и предотвратить угрозу войн со

стороны агрессивных соседей. На самом
деле колхоз как производственная единица
был… американским изобретением. Совет-
ское руководство воспользовалось опытом
«аграрных бонанз» — сверхкрупных ферм
на среднем западе США (см. С. 43).
Опасность голода при столь масштаб-
ной реформе могли бы сгладить два фак-
тора: относительно медленные темпы пе-
рехода к крупнотоварному производству
и/или страхующий фонд на время такой
перестройки. Как это произошло, напри-
мер, в Западной Белоруссии и Прибалтике,
в Восточной Европе после Второй мировой
войны, где аграрные реформы советского
типа не вызывали голодовок. Однако в кон-
це 1920-х годов СССР не имел ни времени
на медленную социальную революцию, ни
надежды на внешнюю помощь. Начиная
политику индустриализации и коллекти-
визации в 1927—1933 годах, советское ру-
ководство имело все основания рассмат-
ривать внешнеполитическую ситуацию
как критическую и предвоенную (как оно и
оказалось на самом деле) (см. С. 113—120).
Кроме того, условия всемирного экономи-
ческого кризиса 1929—1933 годов заста-
вили советское руковод ство опираться на
собственные ресурсы в большей степени,
чем это предполагалось изначально. Отсю-
да форсирование коллективизации и по-
литика «затягивания поясов» в целом. При
столь глубокой социальной трансформа-
ции голод становился неизбежным.
К сожалению, альтернативой совет-
ской беспощадности в ходе коллекти-
визации была только большая война,
чреватая еще большими жертвами и еще
большим голодом. Это обстоятельство
было инстинктивно понято колхозными
активистами, ожесточившимися в борьбе
с «кулаком».
Именно отсюда проистекает во многом
парадоксальный исторический результат:
и те, кто остался жив в ходе коллекти-
визации, и поколение, выросшее в кол-
лективизированной деревне, приобрели
громадный заряд патриотизма и при всех
оговорках воспринимали тот самый крова-
вый в человеческой истории социальный
эксперимент как благо для страны. Посте-

пенно массовым стало восприятие голода
1932—1933 годов как беды, преодоленной
трудом и законопослушанием. Именно по
этой причине даже во время немецкой
оккупации в ходе Второй мировой войны
Восточная Украина не стала базой массо-
вой поддержки оккупантов, не саботирова-
ла призыв в Красную армию и развернула
массовое партизанское движение.
Еще один парадокс заключается в том,
что успешное сокрушение нацистской уг-
розы во всей Европе было бы невозможно
без индустриализации и коллективизации
СССР. Процветание современной Европы
тоже в большой степени покоится на костях
миллионов умерших мучительной смертью
в 1932—1933 годах (см. С. 170—171).
Однако, по мнению автора, коммуни-
стическая традиция в любом случае не
может отказаться от моральной ответ-
ственности за эти смерти. Коммунисти-
ческая мораль, победившая в СССР, пе-
режившем коллективизацию и большой
голод, не базировалась на абсолютных
ценностях. Возможно, развал СССР в годы
горбачевской перестройки через апелля-
цию к абсолютным ценностям и «новому
мышлению» был следствием морального
кризиса, случившегося в ходе коллекти-
визации и большого голода, выросшего
из противоречия между осознанием са-
моценности человеческой жизни и «со-
ветской пламенной» жертвенной мора-
лью, окончательно утвердившейся в СССР
именно после большого голода.
Голод 1932—1933 годов стал актуальной
идеологической темой лишь во время «хо-
лодной войны». Его признание актом гено-
цида и осуждение автоматически влекли
за собой и негативную оценку политики
коллективизации, идеологии коммунизма
в целом и т. д. Таким образом, тема голода
1932—1933 годов через концепцию голо-
домора превратилась в инструмент давле-
ния на СССР с позиций международного
права. «Первое в мире государство рабочих
и крестьян» оказалось заложником соб-
ственной идеологии «коммунистического
гуманизма», ставшей ядром официальной
советской пропаганды после отказа от те-
зиса об обострении классовой борьбы по

мере продвижения к коммунизму. В итоге
концепция голодомора в годы «холодной
войны» оказалась одним из самых удачных
«козырей» западной пропаганды в борьбе с
СССР и внесла реальный вклад в его крах
(см. С. 138—140).
В идеологии же современной Украины
эта концепция присутствует не сама по
себе, а в контексте других идей. Она разви-
вается вместе с героизацией УПА и других
националистических организаций, со-
трудничавших с нацистами во время Вто-
рой мировой войны. Концепт голодомо ра
открывает возможность пересмотреть од-
нозначную моральную оценку коллабора-
ционистов. Подобная ситуация не уни-
кальна и характерна для ряда некоторых
стран Восточной Европы. Приравнивая
коммунизм к нацизму, восточноевропей-
ские националисты, акцентируя факт
«своего» «геноцида» (Украина — «голодо-
мор», Польша — Катынь, Прибалтика — де-
портации в Сибирь и т. д.), на деле ставят
перед всей Европой вопрос об измене-
нии оценки коллаборационизма во всех
европейских странах, тем самым готовя
следующий логический шаг — моральную
реабилитацию самого нацизма. Его все
чаще перестают считать однозначным и
абсолютным злом.
Между тем расизм, один из основых
идейных источников нацизма, — это ста-
рая болезнь европейской цивилизации.
Тема этнического неравенства существо-
вала в общественном мнении уже в эпоху
Античности. А сегодня расизм вполне мо-
жет проявиться в новых, внешне даже ли-
беральных, формах, задействовав вполне
современный и «неэкстремистский» поня-
тийный «аппарат» и «терминологию». Рас-
шатывание основы современной европей-
ской общности (однозначного осуждения
нацизма) — это шаг в сторону высвобож-
дения вируса расизма для его превраще-
ния в новую форму болезни европейской
цивилизации (см. С. 13—14). Идеология
жертвы, пусть даже мнимой, — не что иное,
как мандат на будущий геноцид.
Кроме того, формирование в Восточ-
ной Европе группы стран, официально
придерживающихся подобных взглядов,

создает политическую базу для против-
ников европейской интеграции и су-
ществования Европы в качестве гумани-
стического проекта и даже как единого
интегрированного пространства. Идей-
ный раскол внутри ЕС на две части — в
общем близкую к неонацизму Восточную
Европу и старую Европу, скорее всего при-
держивающуюся антинацизма, при арбит-
раже США и сохраняющемся конфликте
Европы и России — это реальная угроза
европейской цивилизации.
Формальная логика требует не согла-
шаться с конечными выводами автора.
Страшные преступления прошлого долж-
ны быть морально (или даже юридиче-
ски) осуждены; виновные, если они еще
живы, — найдены и наказаны. Осуждение
страшных преступлений коммунисти-
ческого режима необходимо, чтобы они
никогда не повторились. Однако жизнь
очень плохо согласуется с красивыми
логическими схемами. Первоначальные
гуманистиче ские идеалы трагически быс-
тро подменяются необходимостью жест-
ких мер для их защиты. Так, горбачевская
перестройка проходила под лозунгом
раскрытия «страшной правды о репрес-
сиях сталинской эпохи» и необходимости
никогда не повторять их впредь. Закончи-
лось же все 1993-м годом, когда бывшие со-
граждане в одно мгновение превратились
в «коммуно-фашистов», «красно-коричне-
вую чуму», для борьбы с которой хороши
все средства, даже самые радикальные.
В действительности ту же логику мож-
но применить и в других случаях. Тот факт,
что во время Второй мировой войны на-
цистами уничтожались преимуще ственно
евреи, не означает, будто жертвами на-
цизма должны считаться исключительно
они. И уж подавно Холокостом нельзя оп-
равдывать политику современного Израи -
ля на палестинских территориях, местами
носящую откровенно расистский харак-
тер. Все вышесказанное не означает, что
нужно все забыть и простить. Однако воп-
рос в другом: нужно сделать все, чтобы не
оставить дракона в живых. На этот же —
главный — вопрос книга Ю. Шевцова, увы,
не дает ответов...

http://inozemtsev.net/doc/vert/1257152624_SM_12_2008.pdf

Tags: голод
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments