January 28th, 2013

nuclear

С.Трахименок: "По следам Таманцева" - 1

Перечитал. Очень необычный сюжет. У С.Трахименка сюжеты - это вообще одна из сильнейших сторон всех его книг. Большой контраст с современной литературой, которая у нас себя позиционирует как европейская. Как бы все понятно: откуда могут взяться сюжеты у этих литераторов, которые до 50 лет называют себя "молодыми"? Все сюжеты там просты, как проста их жизнь: "пати", нажрался, пьяные приключения и дурные мысли, конфликт с окружающим обществом, ибо все вокруг "быдло" и его бесценную личность и талант не ценят и денег мало. Конфликт индивидуума с обществом - это вообще по сути несколько стандартизированных групп сюжетов: тонкий интеллигент VS "быдло" ("совок"), "я съездил в Европу" VS "эта страна", "я не такой как все" VS "эта страна", "у нас богатых не любят", "чизкейк не тот в кафе подали". Такой же коммерческий стандарт, как и их формы социализации: "андеграунд", "хипстеры", "националисты", "гламурная туссовка"... - социо-культурные продукты глобального гипермаркета, где культуры и искусство стали, прежде всего, товаром. В этом смысле писатель, который реально ищет в истории правды, всегда будет обладать многократно большим количеством сюжетов и персонажей, чем эти продукты фешн-индустрии и пи-ара.

Сергей Трахименок на их фоне - это, как они говорят, натурал среди, прощу прощения, "геев". Приятно почитать. Чистая вода над ключем рядом с болотом, где, вокруг муть.

Реально очень необычный и интересный сюжет.

***

С.Трахименок: "По следам Таманцева" - 2

Сергей ТРАХИМЁНОК
ПО СЛЕДАМ ТАМАНЦЕВА
Повесть

Глава 1

— Ваши документы, — сказал мне сержант-крепыш, наметанным глазом выделив меня из толпы.
Да, не дружески встречает меня Москва. Хотя я понимаю: сам виноват. Психолог хренов. Сознавая, что мне предстоит долгая дорога, а в ней и иголка тяжела, я взял с собой маленькую сумку, куда сунул смену белья, бритвенные принадлежности и диктофон. Оделся я также по-походному: на ногах кроссовки и джинсы, на голове панама защитного цвета, а пространство между джинсами и панамой сокрыто футболкой-полурукавкой камуфляжной раскраски и серым жилетом — вещью, весьма любимой операторами кино и спецназовцами за огромное количество карманов и карманчиков. И хотя во мне трудно признать «лицо кавказской национальности», — у меня уже дважды проверяли документы.
Первый раз — на Белорусском вокзале. Второй — на вокзале аэро, куда я приехал, чтобы купить билет на самолет до Новосибирска.
Но если на Белорусском милицейский патруль сначала представился, а уж потом попросил предъявить паспорт, то околовоздушная милиция была более бесцеремонна.
Сержант повертел паспорт в руках, потом повернулся и пошел прочь, однако, как будто вспомнив о чем-то, вернулся, сунул паспорт мне в руки и, не говоря ни слова, направился далее, рассматривая посетителей с видом высшего судии.
Билет до Новосибирска я взял свободно. А затем поехал к своему другу и коллеге, который в отличие от меня еще служил. Сделал я это не только потому, что понимал — если буду болтаться по Москве в таком одеянии, меня проверят еще несколько раз. И, хотя процедура не представляла для меня опасности, мне почему-то не хотелось подвергаться ей еще раз.
Добравшись до Ясенева, я попал в район, где на меня смотрели не так подозрительно, и это вселяло надежду на более спокойное пребывание в столице.
Весь день я пробыл у своего друга и коллеги. Мы болтали, вспоминали однокашников, своих преподавателей.
— А помнишь, — сказал я ему, — как ты пытался объять необъятное…
— Помню, помню, — сказал он.
Мой друг был технарем по своему первому образованию и в учебном заведении КГБ, где мы с ним учились на одном курсе, пытался связать то, что могло быть связано только в технике. А поскольку парень он был ответственный, его попытки соединить несоединимое и найти в бывшей идеологии некую железную логику, едва не закончились плачевно. И я законно горжусь собой, что сумел разъяснить ему это. Следовательно, я мог рассчитывать на некую благодарность со стороны контрразведки России, что не дал, говоря курсантским сленгом, «поехать крыше» у одного из ее неофитов, и она не потеряла в его лице ценного сотрудника — аналитика.
Потом я пожаловался на сверхбдительность московской милиции. На что мой бывший коллега сказал:
— Не хрен выряжаться так, война идет…
Что я мог ему возразить?
— Ладно, — сказал я ему, — война так война. Ты меня проводи вечером до самолета. Я не хочу, чтобы меня неожиданно поместили в какой-нибудь ИВС на тридцать суток по подозрению в террористической деятельности.
— И правильно сделают, — проворчал мой друг голосом первого президента России, — приехал из другого государства и создаешь, понимаш, проблемы правоохранительным органам столицы.
Но, посмотрев на выражение моего лица, немного смягчился:
— Провожу, — сказал он, — непременно провожу. Да, что это мы все о прошлом, да о прошлом — расскажи, как там у вас в Белоруссии?
Я, было, открыл рот, чтобы поведать ему о житье-бытье в Беларуси. Но появилась его младшая дочь Света, которой было всего шесть лет и которая, как все поздние дети, была чрезвычайно самостоятельна и не по годам развита.
— О, — сказала она, — дядя Селеза приехал… Щас я рассказу тебе смесной анекдот.
Здесь надо сделать отступление. Несмотря на свой юный возраст она действительно рассказывала смешные анекдоты. Но смешны они были потому, что она, сама того не сознавая, делала акцент на том, чего взрослые не замечают в силу своего житейского опыта. Именно это и придавало анекдотам в ее устах необычность и остроту.
— Дай нам поговорить, — перебил ее отец.
— Вот рассказу анекдот, тогда говорите…
Видя, что от дитя не отделаться просто так, отец сказал:
— Рассказывай, только быстро.
— Не торопи меня, — ответила дочь.
— Хорошо, хорошо, только ты говори быстрее…
— Спрасивает муз у зены, — начала она. — «Ты поцистила мой пидзак?» — «Поцистила». — «А брюки поцистила?» — «Поцистила». — «А сапоги поцистила?» — «А сто, у тебя в сапогах узе есть карманы?»
Мы сдержанно усмехаемся. А Светка, полагая, что до нас не дошла суть анекдота, объясняет:
— В сапогах не бывает карманов.
Тут мы начинаем хохотать, понимая, что для нее еще непонятны особенности отношений между супругами, и она видит изюминку анекдота в том, что ей более понятно.
Видя, что цель рассказывания анекдота достигнута, дите покидает нас, а мы возвращаемся к прерванной беседе. Но друг не напоминает мне про Беларусь. Значит, вопрос был задан из вежливости и его не очень интересует, как там у нас в Беларуси.

(Продолжение в комментах)
nuclear

С.Трахименок: "По следам Таманцева" - 2

Причина слабости литератур восточно-европейских народов происходит не только из их чрезмерной и стандартизированной политизации и дело не только в зацикленности на языковом эстетстве, которые как кажется авторам этих направлений, должны породить развитые литературные языки. Отсутствие в восточной Европе великих авторов - это следствие отсутствия у авторов этих направлений великих идей. Сознательно созданные мифы об истории своих народов никого не обманывают. И прежде всего не обманывают культуру и самого творящего литературу человека. Практический смысл всех этих мифов в общем был простенький - обеспечить существование на руинах очередной империи маленького национального государства и культуры маленького народа. В этом есть свой смысл. Но верно и другое: стремление к малому не может породить великое.

Даже у Польши и польской культуры, которые обладают мессианской идеей и историческим опытом противостояния России нацеленность на создание национального государства в какой-то момент остановила появление новых литературных гениев. Мицкевич мог быть признан Пушкиным равным себе. Но после Мицкевича своего Толстого, Достоевского, Чехова и т.д. польская литература уже не порождала. Ибо изменилась цель культурного творчества - не универсальная польская альтернатива Российской империи, а - всего более или менее крупное национальное, априори зависимое и слабое польское государство.

Восточно-европейским народам вообще было сложно создавать свои литературы, имея рядом русскую классическую литературу в момент ее взлета. Вряд ли бы они вообще откристаллизовались, если бы не некоторые политические обстоятельства, вызванные борьбой империй между собой и борьбой громадных по амбиции идеологий за власть в регионе. Они во многом всего лишь - недорогие продукты заинтересованности сильных мира сего в провинциализации местных культур.

В этом смысле европейская интеграция ломает местные культуры, меняя им парадигму с "национализма" на европейские ценности. Иное дело, что в рамках европейских ценностей культура стала прежде всего товаром, и восточные европейцы не могут породить востребованный широко товар во всем - от какого-нибудь машиностроения и до искусства. Таково место региона в контексте Объединенной Европы.

С.Трахименок и другие авторы той литературы, которая опирается на русскую классическую традицию, а во многом и на более глубокие традиционные "моменты" тем и интересны, что обращены в "большой парадигме", находятся вне контекста восточно-европейского стремления к малому. В нынешнем евразийском интеграционном "процессе" им открывается очень небольшой, но все таки шанс, породить большую литературу вновь. Как это произошло во вспыхнувшей к величию в 19-м ст. на окраине Европы Российской империи. Во всяком случае, они находятся вне столь жесткой коммерциализации литературы, как это случилось в Европейском Союзе и вне традиции культивирования малого и искусственного, в которой были восточно-европейские литературы более 100 лет.

Когда читаю С.Трахименка интересно именно это: отсутствие искусственности и обращение ко всему о чем он говорит всерьез, серьезность, масштаб, взрослость подхода опытного человека... Это не просто непостмодернизм...

***
Сергей ТРАХИМЁНОК
ПО СЛЕДАМ ТАМАНЦЕВА
Повесть
С.Трахименок: "По следам Таманцева" - 1

Глава 11
Шаповала бьет мелкая дрожь.
До чего же холодно лежать на снегу. И даже полушубок не спасает. Впрочем, разве это полушубок — одно название. Ему лет десять, и подшерсток, а именно он дает тепло, давно вытерся. Да что там подшерсток, и шерсть стала короче наполовину. Стоило менять телогрейку на такой полушубок? Но… в партизанской иерархии командиру диверсионной группы не пристало ходить в телогрейке… Однако, что-то на этот раз уж очень холодно, да и еще начинает трясти мелкая дрожь. Уж не заразился ли он тифом, ночуя два дня назад в одной незнакомой крестьянской избе. Спали они на соломе и всю ночь слышали, как кашлял на печи больной старик.
«Не приведи бог, — думает не верящий в Бога Шаповал, — заболеть. Что скажут ребята? Хотя скажут, что надо лечиться, отлежаться. А возможно, кто-то подумает, что испугался Шаповал, решил не участвовать в операции».
Эту операцию Шаповал готовил давно. Сначала поставил задачу местным мальчишкам отмечать интенсивность движения и фиксировать крупные эшелоны с техникой и живой силой. Трубник собирал информацию через своих связных. Особое внимание и тот, и другой обращали на составы, безопасность которых обеспечивалась дополнительными средствами. Потом данные Трубника и Шаповала сравнили. В основном они совпадали.
Пока собирали сведения, отрядные умельцы приделали детонатор к 152-миллиметровому снаряду и передали его ребятам Шаповала. Общий вес взрывного устройства 36 килограммов. Пришлось искать подводу и ночью подвезти его поближе к железнодорожному полотну магистрали Минск — Москва.
Это не бог весть какая акция, но Шаповал знает, что немцы через своих пособников внимательно следят за такими передвижениями. И чем меньше посторонних людей задействовано, тем больше надежды на конспиративность мероприятия и на его успех.
Устройство закопали в снегу неподалеку от железнодорожного полотна, обозначили вешками, чтобы можно было найти его в темноте. С этого момента с окончанием операции тянуть было нельзя. И не только потому, что у немцев были свои глаза и уши вокруг железной дороги, но и потому, что могло случиться множество совершенно непредвиденных вещей: на устройство мог случайно натолкнуться кто-то из полицаев или местных жителей, да и самодельный детонатор мог отсыреть.
По имеющимся данным особо охраняемых эшелонов в сутки могло проходить несколько пар. Днем подобраться к железнодорожному полотну и тем более заложить заряд было невозможно, значит, операцию необходимо проводить ночью.
И вот они ждут состав. Рядом с Шаповалом лежит Трубник. Невдалеке от них Кашин, Львов и Антонов. Все молчат. Ночью, да еще в лесу, даже шепот слышен очень далеко. Все это знают и научились обмениваться информацией при помощи жестов.
Середина марта: днем тепло, и снег начинает чернеть и таять, а ночью растаявшее схватывается морозом. Эти тонкие льдинки сейчас больно режут руки. Чтобы время шло быстрее нужно научиться его убивать. И Шаповал думает о том, что еще два года назад он и не предполагал, что будет лежать возле полотна железной дороги и караулить немецкий эшелон.
Он призывался в сороковом году и начинал службу в 120-м отдельном батальоне связи стрелковой дивизии. Войну встретил под Гомелем. Дивизию мгновенно перебросили под Оршу, где после ожесточенных боев она попала в окружение. Но большая часть дивизии все же вышла из него. Вышел и Шаповал, в военной форме, с оружием и документами. Было это под Смоленском. После переформирования Шаповал попадает в 136-й отдельный саперный батальон 28-й армии маршала Тимошенко. Опять бои и опять окружение.
На этот раз все сложилось менее удачно.

(Продолжение в комментах)